 |
|
Сельские жители рассказывают о своих соседях правдивые и выдуманные истории; но любопытные обитатели современного пригорода в..
- Уррра!!! - Занявший первое место провозглашается гением, шестое место - идиотом!..
Птица явно не английская, подумал Дэвид. Но сам то он англичанин, и не к лицу ему бояться какой то собаки. Надо действовать. Не может же он… Дэвид вернулся к машине, ..
Смотрите также:
Библиография произведений Д. Уэстлейка
Утонувшие надежды. Дональд Уэстлейк
Вы читаете «Дайте усопшему уснуть», страница 1 (прочитано 0%)
«Девушка из моих грез», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«День на день не приходится», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Проклятый изумруд», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Милейший в мире человек», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Перевел с английского А. ШАРОВ
И ежели кто извлечет из могилы и ограбит погребенного покойника, да
будет сей чело--к объявлен Вне закона доколе не заключит мировую с родными
усопшего, и не попросят они за него, дабы опять допущен он был к людям.
Салический закон, ст. 490
все ужасное вызывает у меня смех.
Однажды я оконфузился на похоронах.
Чарлз Лэм
1
У Энгеля болели колени. Он уже двенадцать лет не бывал в церкви и успел
отвыкнуть. Войдя в храм, он и сам не заметил, как оказался
коленопреклоненным на жестком дощатом полу. Вскоре коленные чашечки начало
жечь, будто огнем, а потом боль расползлась по ногам от бедер до лодыжек.
Энгель был уверен, что какая-нибудь кость уже сломана и он больше никогда не
сможет ходить.
Слева от Энгеля поперек прохода стоял гроб с телом Чарли Броди,
прикрытый черной тканью с вышитым по ней золотом крестом. Выглядел он
довольно причудливо, и в голове Энгеля родился дурацкий стишок:
Чарли Броди дуба дал, Чарли в ящичек сыграл Чарли в ящичке лежит, в ус
не дует. не тужит
Стишок показался Энгелю забавным, и он едва заметно улыбнулся, но потом
боковым зрением перехватил взгляд рыбьих глаз Ника Ровито и опять напустил
на себя печальный вид. В этот миг левая коленка заболела особенно сильно, и
на лице Энгеля появилось выражение, которое наверняка вполне устроило бы
Ника Ровито. Энгель оперся руками о спинку церковной скамьи и спросил себя,
долго ли еще протянется эта комедия.
В каком-то смысле церемония вообще была излишеством, поскольку Чарли
Броди отбросил коньки не на работе, его не застрелили и не прирезали.
Всего-навсего сердечный приступ Правда, приступ случился, когда Чарли
кипятил воду, чтобы выпить растворимого кофе, и он упал головой на горящую
конфорку, поэтому выглядел ничуть не лучше, чем если бы его и впрямь
пришили. Оттого и отпевали Чарли в закрытом гробу, и прощания с телом не
было. Но все равно, в старые добрые времена такие пышные похороны устраивали
только большим шишкам или парням, погибшим при исполнении служебных
обязанностей, а Чарли Броди был чуть ли не обыкновенной шпаной,простым
посыльным, связным между нью-йоркской организацией и поставщиками из
Балтимора.
Тем временем:
... Обещание мое под стать Франциску лишь по своей поспешности и никак уж не под стать логичному Аквинату. Можно создать очерк о Франциске; Фоме подойдет только план, подобный плану лабиринта. Об Аквинате надо писать очень много или очень мало. То, что мы действительно знаем об его жизни, легко уместится на нескольких страницах, ибо, в отличие от Франциска, он не растворился в преданиях и легендах. То, что мы знаем, или можем узнать, или могли бы узнать об его деле, вероятно, займет в будущем еще больше книжных полок, чем заняло в прошлом. Святого Франциска можно обрисовать одним штрихом; когда пишешь о святом Фоме, все зависит от того, как заполнишь контур. В очерке о Франциске есть даже что то средневековое, как в миниатюрах, украшавших книги о том, у кого само имя — уменьшительное . Бессловесный Вол уместится в очерке не лучше, чем бык — в посудной лавке. И все же понадеемся, что очерк такой возможен, особенно теперь, когда охотно берутся за очерки всемирной истории или всего на свете. Я сказал, что портреты эти — только контуры. Но оригиналы так не похожи друг на друга, что, увидь мы их на вершине далекого холма, они показались бы нам до смешного разными, словно рядом стоят Дон Кихот и Санчо Панса в монашеских одеждах или Фальстаф и Мозгляк . Святой Франциск был маленький, сухонький, натянутый, как тетива, и стремительный, как стрела. Всю жизнь его кидало, швыряло — очертя голову ринулся он за нищим; сбросив платье, устремился в лес; ворвался в шатер султана и попросил себя сжечь. Наверное, он был похож на бурый осенний листок, пляшущий на ветру; похож он был и на ветер. А Фома был тяжелый, как вол, толстый, медлительный и кроткий, очень кроткий и великодушный, но не слишком общительный. Застенчивость его была сильнее, чем того требует смирение, а рассеянность не пропадала и в промежутках между восхищениями, которые он тщательно скрывал. Франциск был так пылок и порывист, что служители Церкви, перед которыми он внезапно возникал, порой считали его безумным. Фома был так бесстрастен, что студенты, с которыми он учился, считали его дураком. Он и впрямь принадлежал к тем немалочисленным школярам, которые готовы прослыть дураками, только бы дураки побойчее не мешали им думать...
