 |
|
Желаю тебе успеха в жизни, сын мой. Ты меня поразил. -- А вы меня нет. Вы ведь гонщик, правда? -- Откуда ты знаешь?..
Клуб «Двенадцать верных рыболовов» не согласился бы обедать ни в каком другом месте, так как он требовал полного уединения, и все его члены были б..
Бой продолжается. По пшенице быстро шагает чем-то взволнованный начальник штаба батальона Шульгин. Вдруг он приседает...
Смотрите также:
Утонувшие надежды. Дональд Уэстлейк
Библиография произведений Д. Уэстлейка
Вы читаете «Девушка из моих грез», страница 32 (прочитано 100%)
«361», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Дайте усопшему уснуть», закладка на странице 10 (прочитано 8%)
-- Хочешь, помогу? -- вызвалась Фей.
-- Не надо, -- сказала Кэри. -- Сиди себе.
Но куда там. Оставив Грега и Рида обсуждать предписания и ограничения,
женщины отправились на кухню, где мерцали маленькие красные лампочки,
оповещая о приближении трапезы. Кэри заглянула в окошко духовки.
-- Боже мой, как же хорошо вернуться к современным приспособлениям.
-- А в Бразилии у вас их не было?
-- Микроволновок? Ты шутишь? -- Кэри сняла крышку с кастрюли, и в
воздух поднялся клуб пара, благоухающего овощами. -- Там -- только печь да
крошечный итальянский холодильник, в котором и льда-то не сделаешь. Когда к
нам приходили сослуживцы, они приносили лед с собой. Честное слово.
-- Сослуживцы?
-- Ну, а кто еще? Если бы ты знала, как мы скучали по тебе и Риду.
-- Мы рады вашему возвращению, -- сказала Фей и чмокнула Кэри в гладкую
пухлую щеку.
Фей и впрямь нечего было делать на кухне, да и Кэри тоже. Машины
прекрасно справлялись и без них. Фей пошла в ванную подправить грим, а на
обратном пути, заглянув в детскую, заметила какое-то движение и
остановилась.
Когда они заходили сюда, чтобы взглянуть на Вики, та спала. Теперь Фей
решила полюбоваться ребенком еще раз и тихонько ступила в полумрак детской.
Вики была белокурой, как и ее мать, с широко поставленными глазами и
приплюснутым носиком. Глазки были закрыты, но она сучила ручонками и
ножками, как и положено младенцу, познающему свое тельце.
Вероятно, Вики почувствовала присутствие Фей; она резко разомкнула веки
и сосредоточенно уставилась в потолок. У нее были прекрасные зеленые глаза,
чуть темнее малахита. Мгновение спустя пухлые губки ребенка приоткрылись и
одарили Фей пузыристой улыбкой.
Это игра света, решила Фей. Вцепившись в край колыбели, она не сводила
глаз со смеющейся Вики и думала: а нам-то казалось, что мы в безопасности.
Все, что нам угрожает, мы увозим прочь, подальше, туда, где пострадать могут
только люди, на которых нам наплевать. А сами сидим тут и думаем, что мы в
безопасности. Ан-нет. Скоро настигнет и нас.
-- Прошу к столу, Фей, -- послышался голос Кэри с порога.
Нельзя дать ей понять, что я знаю, подумала Фей, оборачиваясь. Но,
вероятно, выдала себя, и Кэри все поняла по ее глазам.
-- Так ты заметила? -- спросила она с легкой судорожной улыбкой.
-- Кэри...
-- Ничего, ничего, это пустяки, -- Кэри взяла Фей под руку и повела из
детской. -- В нашей фирме есть врач, знаток этой болезни. Он говорит, надо
сделать маленькую операцию, когда Вики чуть подрастет. Даже следа не
останется.
-- Врач компании? Значит, это не первый такой случай?
-- Все дети здоровы и веселы, -- с довольной улыбкой ответила Кэри. --
Идем обедать. -- Она подалась к Фей, улыбка сделалась заговорщицкой. --
Только никому ни слова, ладно? Мы все исправим.
Фей знала, что никогда не расскажет об этом ни одной живой душе. Но и
не забудет увиденного до конца своих дней. Не забудет эти темно-зеленые
детские глазки, этот приплюснутый носик, этот раздвоенный язычок...
перевел с англ. А. Шаров (sharov@postman.ru)
Страницы: (32) : <<
Тем временем:
...
Не скрою, что я долго плакал. Валентина ласково утешала меня и
терпеливо учила, что я должен буду отвечать, если меня спросит судья или
следователь.
Однако никто и ни о чем меня не спрашивал. Все там быстро разобрали
сами и отца приговорили к пяти годам, за растрату.
Я узнал об этом уже перед сном, лежа в постели. Я забрался с головой
под одеяло. Через потертую ткань слабо, как звездочки, мерцали желтые искры
света.
За дверью ванной плескалась вода. Набухшие от слез глаза смыкались, и
мне казалось, что я уплываю куда-то очень далеко.
"Прощай! - думал я об отце. - Сейчас мне двенадцать, через пять - будет
семнадцать, детство пройдет, и в мальчишеские годы мы с тобой больше не
встретимся.
Помнишь, как в глухом лесу звонко и печально куковала кукушка и ты
научил меня находить в небе голубую Полярную звезду? А потом мы шагали на
огонек в поле и дружно распевали твои простые солдатские песни.
Помнишь, как из окна вагона ты показал мне однажды пустую поляну в
желтых одуванчиках, стог сена, шалаш, бугор, березу? А на этой березе, -
сказал ты, - сидела тогда птица ворон и каркала отрывисто: карр... карр! И
вашего народу много полегло на той поляне. И ты лежал вон там, чуть правей
бугра, - серой полыни, где бродит сейчас пятнистый бычок-теленок и мычит:
муу-муу! Должно быть, заблудился, толстый дурак, и теперь боится, что выйдут
из лесу и сожрут его волки.
Прощай! - засыпал я. - Бьют барабаны марш-поход. Каждому отряду своя
дорога, свой позор и своя слава. Вот мы и разошлись. Топот смолк, и в поле
пусто".
Так в полудреме прощался я с отцом горько и крепко, потому что все же я
его очень любил, потому что - зачем врать? - был он мне старшим другом,
частенько выручал из беды и пел хорошие песни, от которых земля казалась до
грусти широкой, а на этой земле мы были людьми самыми дружными и
счастливыми...
