 |
|
Молодой сириец. Как царевна бледна! Я никогда не видел, чтобы она была так бледна. Она похожа на отражение белой розы в серебряном зеркале...
И я молю Господа помочь мне преодолеть сопротивление отца; и для того, чтобы моя страстная мольба была услышана, я пишу..
Я сообщу об этом Контролеру. Я передам вам его рекомендации, кто лучше всего подходит для выполнения этой задачи. Пожалуйста, соблюдайте меры предосторожности и расходитесь с интервалом в двадцать минут...
Смотрите также:
Библиография произведений Д. Уэстлейка
Утонувшие надежды. Дональд Уэстлейк
Вы читаете «День на день не приходится», страница 1 (прочитано 0%)
«Девушка из моих грез», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Проклятый изумруд», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Милейший в мире человек», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Перевод Б.Белкин, А. Корженевский
Гарри вернулся в отель, когда я уже застегивал ремень кобуры под левой
рукой.
-- Оставь, Ральф, -- сказал он.
-- Оставь? -- спросил я. -- Что значит "оставь"? Он снял пальто и
швырнул его на кровать.
-- Банк закрыт.
-- Он не может быть закрыт, -- возразил я. -- Сегодня вторник.
-- Вот здесь ты и не прав, -- сообщил Гарри, потом достал из кобуры
свой пистолет и тоже швырнул его на кровать. -- Очень даже может. Все может
быть закрыто. Сегодня -- День Гриффина.
-- День чего?
-- Гриффина, -- пояснил он, стянул кобуру с ремнями и швырнул туда же
на кровать. -- День Кении Гриффина.
-- Ладно. Сдаюсь, -- согласился я. -- Что такое "кенни гриффин"?
-- Это астронавт, -- ответил Гарри, расстегнул воротник рубашки и
плюхнулся на кровать сам. -- Он родился и вырос в этом городе. Сегодня он
сюда возвращается. Горожане устраивают в честь него торжественное шествие.
-- Перед банком?
-- Какая разница? -- Он вытащил из-под себя пистолет, поправил подушку
и закрыл глаза. -- Банк все равно не работает. Я наклонил голову,
прислушиваясь к доносящимся издалека звукам оркестровой музыки.
-- Очень мило с их стороны.
-- Они собираются вручить ему ключи от города, -- сказал Гарри.
-- Очень мило.
-- Речи, детишки с цветами и все такое.
-- Это так мило, что меня просто мутит.
-- Но он побывал на орбите, -- заметил Гарри.
-- Вот там бы и оставался, -- размечтался я.
-- Завтра будем работать.
-- Знаю, -- сказал я, -- но это все равно раздражает.
Меня происходящее раздражало куда больше, чем Гарри, потому что
планировал операцию именно я. А я ненавижу, когда план срывается или что-то
приходится менять. Даже если эти изменения незначительны. Скажем, как
запланировать дело на вторник, а проворачивать его в среду. Совсем маленькое
изменение, не имеющее в общем-то никакого значения. Но нам придется провести
в этом городишке лишний день, который увеличивал шансы опознания нас в
будущем. Нам придется поменять авиабилеты, и какой-нибудь догадливый клерк
может об этом вспомнить. В отеле в Майами мы появимся на день позже, чем
обратим на себя внимание и там тоже.
Тем временем:
... Но с особым
вниманием следил Рубо за поездом, который должен был отойти в 3 часа 25
минут в Кэн. Пассажиры уже сидели в вагонах и ожидали только прицепки
паровоза. Рубо не видел паровоза, стоявшего за мостом, но слышал, как
паровоз давал короткие, частые свистки, требуя, чтобы ему очистили путь,
точно начинал терять терпение. Был отдан приказ, отрывистым свистком паровоз
ответил, что понял приказание. Перед тем, как он тронулся, наступила тишина,
потом открыли отводные краны, и струи пара с оглушительным свистом вырвались
почти на уровне рельсов. Рубо увидел, как от моста катилось белое облако
пара, которое, словно снежный пух, подхваченный вихрем, клубами извивалось
среди железных поясов моста, а сгущавшийся дым другого паровоза раскидывался
в это время черной завесой. Вдали глухо раздавались сигнальные свистки,
различные распоряжения, слышалось скрипение поворотных кругов. Вдруг завеса
из клубов дыма и пара разорвалась, промелькнули один мимо другого два поезда
- версальский и отейльский. Один шел в Париж, другой только что вышел
оттуда.
Рубо хотел уже отойти от окна, но, услышав голос, назвавший его по
имени, перегнулся через подоконник и увидел стоявшего на балконе, этажом
ниже, молодого человека лет тридцати. Это был обер-кондуктор Анри Довернь,
живший там вместе со своим отцом, помощником начальника главной станции, и
двумя сестрами, Клер и Софи. Молодые девушки, очаровательные блондинки,
восемнадцати и двадцати лет, вели хозяйство на деньги - шесть тысяч франков,
- которые зарабатывали их отец и брат. Веселье в их доме никогда не
прекращалось; и сейчас из открытого окна раздавался смех старшей сестры,
младшая пела, а несколько канареек в большой клетке соперничали с нею в
руладах.
- А, господин Рубо, так вы в Париже! Вас, наверное, вызвали сюда по
поводу истории с супрефектом?..
Снова облокотившись на подоконник, помощник начальника станции
рассказал, что ему пришлось выехать из Гавра с утренним курьерским поездом...
