 |
|
Герой его рассказов Синебрюхов говорил: "Каким ни на есть рукомеслом займусь -- все у меня в руках кипит и вертится"...
— Если я иной раз не туда подамся, — говорил он, — потому что я человек неученый, пусть хоть они получше во всем разбираются и не повторяют моих ошибок...
Я быстро вошел в комнату направо, дверь в которую оставалась открытою. Это было средней величины помещение, служащее одновременно и спальней, и жильем...
Смотрите также:
Библиография произведений Д. Уэстлейка
Утонувшие надежды. Дональд Уэстлейк
Вы читаете «Все дозволено», страница 1 (прочитано 0%)
«361», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Дайте усопшему уснуть», закладка на странице 10 (прочитано 8%)
«Девушка из моих грез», закладка на странице 10 (прочитано 29%)
«Жертвенный лицедей», закладка на странице 10 (прочитано 8%)
«Проклятый изумруд», закладка на странице 10 (прочитано 8%)
«Восковое яблоко», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Банк, который булькнул», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Как аукнется…», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Приключение — что надо!», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пролог
Я оставил машину на Амстердам авеню и прошел до угла Западной 72 й улицы. Было жарко, и я радовался, что полицейское управление разрешило своим служащим носить рубашки с короткими рукавами и открытой шеей. В дополнение к жаре досаждала амуниция, что болталась у меня на поясе и оттягивала брюки: пистолет в кобуре, ремень, фонарик. Очень хотелось сбросить одежду и остаться голым. Но в каком то смысле это было бы еще более против правил, чем то, что я задумал.
На углу Амстердам авеню и Западной 72 й улицы находился отель «Люцерна», одно из тех мест, где обитают завсегдатаи бродвейских баров. Бродвей между 72 й и 79 й улицами полон этих узких маленьких баров, и все они одинаковы: неизменный оглушительный музыкальный автомат, пластиковая обшивка, фальшивые испанские украшения, большегрудая пуэрториканка за стойкой. Все неудачники из однокомнатных номеров в округе проводят здесь свои вечера, положив локти на стойки и с тоской глядя на барменш, а затем, после закрытия, отправляются обратно в свои норы и долго не могут уснуть, думая о женщинах. Или, если у них вдруг появляются деньги, берут с собой одну из низкосортных потаскушек, которые прогуливаются по Бродвею.
Вдоль квартала от «Люцерны» до Бродвея стоят старые здания с маленькими предприятиями на первом этаже и обычными жильцами в квартирах наверху: вдовами школьных учителей, ушедшими на пенсию бакалейщиками, стареющими портными. В число маленьких предприятий входит пара баров, закусочная, химчистка, винная лавка: стандартный набор – и каждое заведение со своей собственной красной неоновой рекламой в окне. «Шлиц», «Национальные напитки», «Чистка одежды».
Было десять тридцать вечера, и почти все они успели закрыться, за исключением баров и винной лавки, но и там в этот будний вечер было почти пусто.
Улица будто вымерла, только несколько ребятишек бегало по тротуарам.
Одна из винных лавок находилась на полпути к Бродвею.
Одного взгляда в окно было достаточно, чтобы убедиться в том, что клиентов там не густо. Только клерк пуэрториканец с книжкой в бумажной обложке да пара пьянчужек в задней части лавки. Я расстегнул кобуру и вошел.
Пьянчужки мельком взглянули на меня и тут же вновь занялись своим делом, а клерк продолжал следить за мной, и лицо его ничего не выражало – как у каждого, кто смотрит на полицейского.
В лавке работал кондиционер. Пот на моей спине начал остывать. Я прошел к прилавку.
Пуэрториканец вежливо обратился ко мне:
– Да, офицер?
Я вынул пистолет и направил ему в живот:
– Выкладывай из ящика все, что есть.
Я следил за его лицом. В первые несколько секунд оно выражало шок, простой и ясный. Затем, когда, вероятно, он решил, что я не полицейский, а грабитель, то отреагировал так, как и должен был.
– Да, сэр, – произнес он очень быстро и повернулся к кассе; он всего лишь служащий здесь, деньги то не его.
Пьянчуги замерли. Они стояли, как наполовину растаявшие восковые статуи, каждый держал по две бутылки сладкого вермута.
Тем временем:
...
Радиостанция УОКО (могли бы придумать название поблагозвучней), ведущая
передачи из Олбани, столицы штата Нью-Йорк, от которой я находилась милях
в пятидесяти к югу, сообщила время: шесть часов. Далее шел прогноз погоды.
Предупредили и о приближающемся урагане, который двигался с севера и
должен был достичь Олбани около восьми вечера. Это означало, что ночь
будет беспокойная. Но мне было все равно. Ураганом меня не удивишь, хотя
ближайшая живая душа, насколько известно, находилась от меня милях в
десяти, если ехать отсюда по довольно разбитой проселочной дороге в
направлении к Лейк Джордж. Сама мысль о том, что скоро станут гнуться
сосны, загремит гром и засверкают молнии, сразу заставила меня
почувствовать уют и тепло четырех стен, под защитой которых можно
переждать грозу.
И я была одна! Совсем одна! "Одиночество - любовник, уединенье -
сладкий грех". Где я это вычитала? Кто это написал? Это так точно
совпадало с тем, что я всегда чувствовала в детстве, явствовала до тех
пор, пока не заставила себя "отправиться в плавание", "слиться с толпой" -
шикарной толпой гостей на балу. Но из этой "компанейской ситуации" вышло
черт-те что! Я постаралась выбросить из головы воспоминания о неудачах.
Вовсе не обязательно жить в толпе. Художники, писатели, музыканты - люди
одинокие. Равно как и государственные деятели, а также адмиралы и
генералы. Однако, добавила при этом я, дабы быть справедливой, - это
следует отнести и к преступникам, и к сумасшедшим. Иначе говоря, следует
признаться (что ж теперь поделаешь) - сильные личности всегда одиноки.
Это, впрочем, не достоинство - как раз наоборот, человек должен
участвовать в жизни общества, если хочет быть полезным. То что я счастлива
в одиночестве, свидетельствовало о моей ущербности и неврастеничности. Я
повторяла себе это столько раз за последние пять лет, что в тот вечер лишь
пожала плечами и, решив не расставаться со своим одиночеством, пересекла
холл и вышла из дома, чтобы полюбоваться последними сумерками...
